МАТЬ.
У меня сегодня лучший гость
Лучший друг,
Испытанный годами.
Нежность всей земли
Собрал бы в горсть
И отдал маме!
Это здесь моих стихов начало,
От нее мой первый путь в Москву.
Это ведь она качала
Каждую мою строку.
Это ей мой первый детский лепет
Не давал уснуть.
Это ведь она со мною терпит
Весь мой трудный путь.
Это от нее любой эпитет
И любой узор моим словам.
Вот беда, что без очков не видит,
Хорошо ль пишу - поверит вам.
Старенькая-старенькая.
Пухнут ноги.
От скорбей повыплаканы очи.
Понимает, что ее дороги
С каждым днем короче.
Семьдесят годков -
не шутка все же!
- Мама! Отдохни и посиди!
Я куплю муки, достану дрожжи,
Что еще тебе? Скажи!
- Витя, дорогой, сынок хороший,
Мне не усидеть, пойдем вдвоем. -
Вышли. А любовь через подошвы
В землю заземляется огнем.
Сколько ни жалею - все мне мало!
Говорю от всех от сыновей:
- Хочется, чтоб радугой сияла
Радость в сердце наших матерей!
1958
ПАМЯТИ МАТЕРИ.
Что ты, шмель, все гудишь, все гудишь
И мохнатыми лапами шаришь?
Ты кому это так грубишь?
И какому соцветью мешаешь?
Приумолкни! Послушай, как в грунт
Лезет гроб, задевая коренья.
О, навеки умолкшая грудь,
Не рассчитывай на вызволенье.
Первый раз тебя так, поэт,
Горечь горя за горло хватает.
Самой лучшей из женщин - нет,
Самой, самой святой - не хватает!
Ни одна мне не скажет:
- Сынок! -
Ни одна не заплачет при встрече.
Я стою - одинок, одинок,
Горе горькое давит на плечи.
Давит, душит, как черная рысь,
Непролазными чащами водит.
Кто-то юн, кто-то тянется ввысь,
А кому-то итоги подводят.
Навсегда затворились уста,
Плачут иволги в сотни жалеек.
Вся природа кричит:
- Сирота!
Подойди, мы тебя пожалеем,
Вам печали моей не унять
Ни огнем, ни вином, ни гулянкой.
Мать-земля! Береги мою мать,
Ты теперь ее главная нянька!
О смерти не хотела слышать!
О, как она хотела жить!
- А полотенце надо вышить!
- А кур-то надо покормить!
- Отец! А крыша-то худая,
Ей нужен кровельщик скорей! -
Мать русская! Ты, и страдая,
Не гасишь света и лучей.
В иную уходя обитель,
Где все молчит и все во мгле,
Ты все ведешь себя, как житель,
Который ходит по земле!
О МАТЕРИ.
Как пряно пахнет полдень у кювета.
В луга меня дорога увела.
Какое замечательное лето!
Какая щедрость красок и тепла!
За молодым сосновым перелеском
Кузнечиков сплошные веера
Взрываются с сухим и звонким треском,
Когда нога вступает в клевера.
Я называю травы поименно:
Вот мятлик, вот лисичка, вот пырей.
Не потому ли все они влюбленно
Меня зовут: - Иди, иди, скорей!
Тут для тебя горошек лиловатый,
Как кружевница, вяжет кружева.
Иду счастливый и невиноватый.
А счастье в том, что мать еще жива!
Исток мой главный и родник звенящий,
Я чище и целебней не найду!
И если, как поэт, я настоящий,
То только потому, что мать люблю!
Она мне родина! Ручьи и водопады!
Она мне радость и печаль полей.
И все свои заслуги, и награды,
Я не себе присваиваю - ей!
1960
МАТЕРИНСТВО.
В природе есть одно единство,
Которое ее роднит.
Она лелеет материнство,
На нем незыблемо стоит.
Вот эта яблоня у тына,
Что сломится, того гляди,
Оцепенела и застыла
От счастья, что на ней плоды.
Вот эта серая кобыла,
Пасущаяся у прясла,
Ни на минуту не забыла,
Что жеребенка принесла.
Глаза от радости слезятся,
А уши ревностно строги.
Еще бы! Рядом здесь резвятся
Четыре родственных ноги!
А ты, кукушка, что кукуешь,
Тревожа пасмурный рассвет?
Уж не о том ли ты горюешь,
Что малых деток рядом нет?!
А ты чего глядишь с тоскою,
Закоренелый холостяк?
Вот эти нивы и просторы
Тебе бесплодья не простят!
1960
ОРЕНБУРГСКИЙ ПУХОВЫЙ ПЛАТОК.
В этот вьюжный неласковый вечер,
Когда снежная мгла вдоль дорог,
Ты накинь, дорогая, на плечи
Оренбургский пуховый платок!
Я его вечерами вязала
Для тебя, моя добрая мать,
Я готова тебе, дорогая,
Не платок - даже сердце отдать!
Чтобы ты эту ночь не скорбела,
Прогоню от окошка пургу
Сколько б я тебя, мать, ни жалела,
Все равно пред тобой я в долгу!
Пусть буран все сильней свирепеет,
Мы не пустим его на порог.
И тебя, моя мама, согреет
Оренбургский пуховый платок.
1960
ЗЕМНОЕ ПРИТЯЖЕНИЕ.
Облака меняют очертания,
Ощутимость, цвет, величину.
Вот кому всю жизнь давай скитания
И оседлость наша ни к чему.
Мать моя свою деревню Язвицы
На Москву не может променять.
Рано утром из Загорска явится,
А под вечер примется вздыхать.
Не сидится старой: - Как там дома?
Как блюдет порядки глаз отцов?
Не упала ли труба от грома,
Не клюют ли куры огурцов?
Уж не нашу ль вишню козы гложут?
Уж не наша ль изгородь худа? -
Быстро соберется, все уложит.
- Мне,- вздохнет,- сынок, скорей туда!
Я прошу: - Ну, сделай одолжение,
Поживи, понравится тебе! -
Но ее земное притяжение
К своему шестку, к своей трубе.
Из нее и дым иного свойства,
И особый запах молока!..
Этого святого беспокойства
Вам не знать, скитальцы-облака!
МАТЕРИНСКОЕ СЛОВО.
Мать моя, мудрая женщина Софья,
Слово свое осеняла крестом.
Верила в силу словесную. Что ж я –
Каторжник беглый иль вор под мостом?!
Слово и сам я крещу, как солдата,
С просьбой: - Иди! И врага одолей.
Знаю, что слово ценилось, когда – то
Больше, чем жемчуг и мех соболей.
Мать моя родом простая крестьянка –
Пашня, покос, весь бесхитростный быт.
Плача крестила этап арестантов,
Зная, что сын ее где-то сидит.
Верила! Это чего-нибудь стоит,
Слабость такую, пожалуй, простим.
Мать говорила, что горе людское
Лечится искренним словом людским.
Великоскорбная! Солнечным ликом,
Солнечным словом дарила детей.
Будучи в сердце поэтом великим,
Не сочиняла ни строчки своей.
В грозном, рассудочном, атомном веке
Сколько мы добрых начал извели.
Как это нужно – спасти в человеке
Слов, как высшую ценность земли!
ВЫЧЕГОДСКАЯ МАДОННА.
Вычегодская мадонна,
Шея - белые снега.
К ухажерам непреклонна,
К темным личностям строга.
Платье греющего цвета
И рисуночек рябой.
Будто вся она одета
Летней радугой-дугой.
- Мне на речку мамой велено! -
Говорит она смеясь.
А под бровью, как под берегом,
Ходит глаз, как ярый язь.
Вот она выходит к Вычегде,
Вся как стройное весло,
Осторожно ставит ичиги,
Чтобы в речку не снесло.
Ставит ноженьку на камушек,
На белый, что яйцо,
Из корзины вынимает
Голубое бельецо.
Бьет вальком по синей юбке,
Раз и два, и три раза.
А за ней следят из рубки
Капитанские глаза.
- Ах, заметьте! Ах, страдаю!
От любовных гибну мук.
Я с собой не совладаю,
Выпадает руль из рук!
Снизошла она, взглянула
На того, кто кудреват.
Сто ресниц, сто стрел Амура
В капитана вдруг летят!
- Слышать это мне нелестно,
Если вы из-за любви,
Из-за личных интересов
Так рискуете людьми!
Бровь кокетливо ломает
И, прелестнейшая лань,
Энергично выжимает
Чисто вымытую ткань.
А из рубки обалдело
Капитан речной глядит
И гудком, совсем не к делу,
Вдоль по Вычегде гудит!
1961
ПШЕНИЧНАЯ ЦАРЕВНА.
Я ехал степью, узнавая
Ее приметы и черты,
И то и дело грузовая
Стелила рыжие холсты.
И вдруг, как тонкая лозинка,
Непогрешима и чиста,
Перед машиною возникла
И молодость, и красота.
Шофер остановил: - Садитесь!
Чего пылиться на шляху?
Она ему: - Спасибо, витязь! -
Один прыжок - и наверху.
Привычно громоздясь над грузами,
Облокотясь на инвентарь,
Она сидела в пыльном кузове
С не меньшей важностью, чем царь.
Глаза - весенние проталины,
Ресницы - золотой ранет.
Они особенные, Танины,
Других таких на свете нет.
Лицо открытое и честное,
Хоть глину в руки - и лепи!
- Вы из Москвы сюда?
- Я местная.
Отец и мать живут в степи.
Залатан локоток старательно
На синей кофточке ее.
Какие свежие царапины.
Какое колкое жнивье!
И вот она мне расставанье
Пролепетала милым ртом,
И косы - спелость восковая -
Вдруг зазвенели за бортом.
Она была милее вымысла.
Пшеничный, бронзовый массив
Рукой раздвинула и скрылася.
Как был уход ее красив!
Шофер, крутя свою баранку,
Хитро подмигивал глазком.
- Ну, как вам наша лаборантка? -
Пытал ехидным голоском.
И брови черные густые
Сводил упрямо у руля.
- По ней ребята холостые
Иссохли хуже ковыля!
Летело в степь воображенье.
Я вдаль глядел и представлял,
Что к ней с серьезным предложеньем
Целинный ветер приставал.
Навстречу нам орлы летели
В степных озерах воду пить,
А где-то так душевно пели,
Что мне в степи хотелось жить!
СТАРУШКА.
Старушка плетется,
Беззубо смеется:
- Ин, вишь, како дело,
Коза продается!
Сбывают нарошно,
Не очень молошна.
- Что пялишь глаза-то,
Нужна, что ль, коза-то?
Молоко густое…
- И – и - и, мелешь пустое,
Мы здешни, мы местны,
Нам козы известны! -
И дальше плетется,
Беззубо смеется:
- Что булки, аль сушки,
Аль напросто черный?
Да ты не втирайся,
Уж очень проворный!
А то вот — под шубу,
И дело с концами!
Где кашу-то, брали?
Какая - с рубцами?
Вот на тебе! Пулей
Лети за кастрюлей.
Касатик, родимый,
Уважь мне, старушке,
Возьми без черёду,
Всего-то две сушки.
Да вы не орите,
Берите, берите!
Я так, попытала…
Согнулася, встала…
- Вчера ввечеру,
Вот те крест напужалась,
Вор, думаю, лезет,
А вышло на жалость!
Стоит на пороге
В шинели безногий,
Тощой, да небритый,
Невзрачный, убитый:
«Мне б ночь ночевать,
Дом колхозника полон».
Пустила. Побыл до утра и ушел он,
Такие рассказывал страсти до свету,
Спросила: «Ты плачешь?»
«Слез, бабушка, нету!
И жизнь мне постыла,
И люди постыли.
Поймешь ли ты это?
Подай-ка костылик!
Пойду потихоньку,
Уже развиднелось».
Мне бедному чем-то
Помочь захотелось.
Стою чуть не плачу:
«Сударик, сударик,
Возьми-ка сухарик,
Возьми-ка сухарик!»
- Довольно болтать-то!
Четыреста, что ли?
- Четыреста, милый!
А сиверко в поле.
Сердешный дойдет ли,
Жену-то найдет ли?
Чать, где-нибудь строит,
Копает аль роет.
Ведь ныне везде так:
Всё эдак да эдак.
Иззябла я что-то,
И всю меня ломит,
И в сон меня клонит, -
Старушка плетется,
Беззубо смеется:
- Ин, вишь, како дело,
Стемнело, стемнело!
1942
УСТЮЖАНКИ.
Шли бабы с туесами
По полю, овсом.
И рассуждали сами
Решительно о всем.
Одна была рябая.
Такая рябина
Бывает рано утром
На реке Двина.
Другая - вся пунцовая,
Как маки у плетней,
Наталья Огурцова,
Мать семерых детей.
А третья вся, как сыр, кругла,
Как белая лилия,
Как луна из-за угла,
Когда ее всю вымыли.
Все три не парижанки,
«Пардону» нет в словах,
Все три устюжанки,
Выросли в лесах.
Около клюквы,
Около зайчих,
И книжные буквы
Не жаловали их.
Одна сказала: - Совесть
Должна быть у всех. -
Другая возразила:
- Есть, но не у всех!
Одна сказала: - Солнце -
Раскаленный шар,
Спусти его пониже,
Получится пожар.
Другая уверяла,
Что град все тот же лед,
А третья горевала,
Что зять весь месяц пьет.
В бору все три умолкли, -
Другой был интерес
Глаза их, как бинокли,
Обшаривают лес.
Вошли они в орешник,
Под птичий шум и крик.
Мерещился им леший,
А это был лесник!
А сыновья их где-то,
Во всех концах земли,
В университеты
С учебниками шли.
1961
ПАВЛОВНА.
Вот и состарилась Павловна!
Силы бывалой не стало.
Никуда-то она не плавала,
Никуда-то она не летала.
Только штопала, гладила,
Пуговицы пришивала.
Изредка слушала радио.
Молча переживала.
Были у Павловны дети,
Потом у детей - дети.
Чьи бы ни были дети,
Надо обуть и одеть их.
Как это получилось,
Что ты одна очутилась?
Павловна тихо вздыхает,
Медленно отвечает:
- Старший сынок под Берлином,
Не отлучишься - военный.
Младший в совхозе целинном
Пахарь обыкновенный.
Дочки - они за мужьями,
Каждая знает свой терем.
Я уж не знаю, нужна ли,
Старая дура, теперь им?!
Я - догоревшая свечка,
Мне уж не распрямиться.
Жизнь моя, как головешка
После пожара, дымится!..
Павловна! Я напишу им
Сейчас же о встрече нашей.
Павловна! Я попрошу их,
Чтоб относились иначе.
Скажу я им: вот что, милые,
Плохо вы мать бережете!
Она отдала вам силы,
А вы ей что отдаете?
1962
ДЕВУШКА, КАК ЦАПЛЯ В ЦЕЛЛОФАНЕ.
Девушка, как цапля в целлофане,
Мокнет на трамвайной остановке.
Пристает к ней мелкий-мелкий дождик,
А она не сердится нисколько!
Сквозь туман окраины рабочей
Движутся стальные донкихоты,
Башенные краны к ней шагают:
- Мы тебя проводим, дорогая! -
И идут! И хвастаются оба:
- Этот дом высотный я построил!
- Этот Дом культуры я закончил! -
Девушка смеется:
- Вы прекрасны! -
А сама ныряет в переулок,
Умоляя:
- Дальше не ходите! -
И стоят два башенные крана,
Как вдовцы. А девушка шагает
Через мелкий-мелкий дождик.
Светится фигура в целлофане,
Светится дождинки на ресницах,
Светится невинная душа!
1960
КРАСОТА.
Красота страшней кинжала,
Злее жулика в кустах.
У нее такое жало,
Что укус змеи - пустяк!
У нее глаза, как бритвы,
Как ножи, как лемеха.
Что бессилие молитвы
Перед вызовом греха?!
Берегитесь, братцы, беса,
Арендующего ад!
Безопасней возле ГЭСа,
С миллионом киловатт!
Тут смертельно, но не очень,
Ток запрятан в провода,
Красота же - ловкий ловчий,
Души ловит в невода.
Сортирует, солит, вялит,
Прячет в бочках и в торфу
И таких гигантов валит,
Что и Петр Великий - тьфу!
1960
В ЧАЙНОЙ.
Осенью
Первоначально
Тянет
В закусочную и в чайную,
Не на вино и квасы
На созерцанье красы.
Там,
Среди этикеток с наклейками
И бурлящего в горлышках зелья,
Ходит, как по лесу солнышко летнее,
Молодая, тридцатилетняя
Геля.
Геля?
Русская?
Даже крестили?
Это сверх пониманья!
Сколько имен появилось в России,
Кроме Ивана и Марьи!
Геля.
Гелиос.
Роза в простенке.
Русский
Равнинно-лесной самоцвет.
Она, как светило, сияет в райцентре,
Потому что электричества нет!
Вы напрасно ей улыбаетесь,
Тешитесь тайною мыслью: «А может?»
Нет! Она не из тех,
Ошибаетесь,
Сердце свое кому зря
Не предложит.
Писали ей письма, объяснялись на слове,
Сватали, даже грозили убить,
А она глядела глазами прекрасными
И говорила: - Мне двух не любить!
Кто же он?
Балалаечник тихий,
Святой чудачок, виртуоз на струне.
И звать-то его по-чудному - Епифий,
И ходит-то он не в пальто - в зипуне.
- За что ты его полюбила? - пытают
Районные дуры, глядя в ридикюль. -
Зачем ты с ним ночи свои коротаешь?
Что значит он, твой балалаечник?
Нуль!
Она заступаться не думает даже,
Слова бережет в узелке своих уст,
Лишь скажет им робко: - А мне он гораже,
Больнее, чем погнутый бурею куст!
Торговля скомпрометирована дельцами,
Кто ее не пробовал клясть
Но разве можно с такими глазами
Красть?
Стою у стойки, не пьющий спиртного,
Не знающий водочной азбуки,
Хотя переулками мира блатного
Водила судьба меня за руки.
Веселье из горлышка льется,
Кричат со столов во весь рот:
- Кто это возле буфетчицы вьется?
Скажите: пустой номерок!
Она как не слышит:
- Огурчик в рассоле.
Хотите семги? Кусочек сига?
Халва, холодец, колбаса, патиссоны! -
Все продает она, кроме себя!
1956
СУББОТА.
Женщины,
Сияя глазами,
Выходят с тазами.
Суббота!
В ней чистое, доброе что-то.
Мимо веников, мимо березовых,
Мимо мыл туалетных и розовых
Проплывают без тени обиды
Краснопресненские Артемиды,
Дорогомиловские Дианы,
Полногруды, пышны и румяны.
И подъемлется над тротуаром
Человеческий гимн: -
С легким паром!
Чалит к дому кирпичпому тихо
Молодая ткачиха.
Не придумать такую Родену -
Шелестящую, нежно-рябую.
Я в шелка ее грубость одену,
В лучший хром ее робость обую.
Пусть она не Венера Милосская,
Не холодное изваяние,
Но зато человечески ласковая,
Обжигающая на расстоянии.
Видно, сердцем я вырос,
Когда мне открылось,
Что у каждого дома - мадонна,
У каждого сердца - заветная дверца,
Открой ее добрым ключом,
И ты облучишься лучом,
И станешь сильнее Атланта,
И грянешь всей мощью таланта.
1956
БАБА
Слово "баба"-не укор.
Баба -крепость.Баба - сила.
аппетитно с давних пор
Русь его произносила.
Слово «баба» из стихов
Удалил один редактор.
Баба-лучшее из слов,
Баба-это как реактор
В слове "баба" шторм морской
Слово "баба" можно трогать.
Бабы - это род людской...
Мужики рожать не могут,
Не умеют, не хотят...
Им бы пиво и сосиски
Если Бабу запретят-
сделают не по - российски...
Если кто-то, сняв пенсне,
Протерев их мягкой кожей,
Скажет: - «Бабу» мы вполне
Можем вычеркнуть!
- Негоже!
Незачем казнить слова
Бюрократией бесплодной!
Баба-как жила-была,
Так и есть в душе народной!
1978
ВЕСЕННЯЯ СКАЗКА.
Весна запела в желобе,
Гром заржал, как кони…
Лопаются желуди,
Жизнь пускает корни.
И встают дубравы
Около гудрона,
Около кювета,
Где стоит Бодрова.
Лидию Александровну
Обгоняют «газики».
Лидия Александровна
Из Тимирязевки.
Сколько сияния
В молодой царевне!
Это от слияния
Города с деревней!
У агронома сельского,
Что вполне естественно,
Народилась доченька.
И это не от дождика,
И не от прохожего,
И даже не от ветра!
Хорошая, хорошая
Девочка Света!
Идет отец Светланы -
Молодой лесничий.
А кругом поляны,
Всюду посвист птичий.
Вот он нагибается,
Спрашивает деревце:
- Как приживаешься?
И на что надеешься? -
Деревце листиками
Отвечает нежно:
- Вырасту, вырасту,
Это неизбежно. -
А за лесом — храм,
Золотая луковица.
Двенадцатый век
С двадцатым аукается!
А весна идет,
Гром в болота бьет.
Прячутся лягушки,
Крестятся старушки.
А Светлана босенькая:
Топ! Топ! Топ!
Толстенькая, толстенькая,
Как первый сноп.
К радуге тянется,
Дождику рада.
Что с нею станется?
А то, что и надо.
В маминых подсолнухах
Светлане ходить.
В дубровах отцовых
Светлане любить.
С милым аукаться:
- Ау! Ау!.. -
Ах, какие капли
Падают в траву!
1962
В ОКЕАНЕ.
Я брился в Тихом океане.
Бил по борту соленый вал,
И прыгала вода в стакане,
И борщ чечетку танцевал.
Мне улыбалась повариха,
Кренясь в салон плечом тугим:
- Узнал, почем у нас фунт лиха?
Узнал?
Тогда скажи другим!
Мне все в пути казалось ново:
И то, что пыль морская в грудь,
И то, что шли без останова,
И то, что нет земли вокруг.
Вода, вода, вода - и только!
Одна она со всех сторон.
Над ней моя морская койка
И мой несухопутный сон.
Непроходимые глубины,
Таясь в молчании ночном,
Скрывали, сколько душ сгубили,
В пучину приняли живьем.
Ненадобно других доходов
Коварной древней западне:
И кости русских мореходов
Лежат на дне, лежат на дне.
Не оценить ценою денег,
Ценою самых сильных чувств
Обыденного слова «берег»,
Слетевшего с рыбачьих уст.
На горизонте горы, горы,
Бесстыдно камень обнажен.
Когда тонули командоры,
Они, наверно, звали жен.
И так ли это было? Тайна,
И вымысел — еще не факт.
Но бухта с именем Наталья
Мне говорит, что было так.
Я здесь твержу другое имя!
Всем расстояньям вопреки
Глазами серыми твоими
За мною смотрят маяки!
1960
ДЕВУШКА.
Кто ты, девушка раскосая?
Иль бурятка? Иль якутка?
Волосы - чернее кокса,
А лицо - белее первопутка.
Ну, заговори со мной!
Не гляди, что я не очень молод.
Я в душе - мальчишка озорной,
Хоть штыками времени исколот.
Я люблю людей. А ты - средь них,
Хоть еще живешь в семье у матери.
Хочешь, буду твой жених,
Рыцарь справедливый и внимательный?
Хочешь, буду дедушкой твоим,
Расскажу тебе забаву-сказочку?
В очереди вместе постоим,
Я тебе куплю баранок вязочку?
Хочешь, светлым ангелом взлечу
И зажгу на темном небе зарево,
К твоему упругому плечу
Крылышком притронусь осязаемо?
Хочешь, стану льдом средь бела дня
Возле Вереи иль возле Рузы?
Надевай коньки и режь меня,
Я стерплю во имя нашей дружбы!
Но в твоих глазах черным-черно,
Тут не жди помилованья частного.
Все, чего хочу, — исключено.
До свиданья, девушка! Будь счастлива!
1963
КАЗАЧКА.
Черные косы у Черного моря,
Черные брови у синей волны.
Что-то в характере очень прямое,
Руки, как вёшенский ветер, вольны.
Ты не для томных вздыханий и грусти,
Вся ты как грива коня-дончака.
Труса к себе никогда не подпустишь,
Если полюбишь, то смельчака.
Очи, как темный, немереный омут,
Всей глубиной о любви говорят.
Весла от рук твоих весело стонут,
Губы от губ твоих знойно горят.
Не принимаешь ты мелкой подачки:
Ужин, кино иль прогулка в такси.
Ты говоришь мне, что любят казачки
Напропалую, хоть солнце гаси!
Квелые, хворые все на курорте,
Каждый какое-то снадобье пьет.
Только в твоей бесшабашной аорте
Радость и сила степная поет.
1963
МОЯ ГЕРОИНЯ.
На горячей груди паровоза
Тихо тает снежок января.
Ты приехала из колхоза
В город мой, героиня моя.
Одеваешься не по-московски,
Ну да это совсем не беда.
Чуть глаза по-уральски раскосы,
Зубы - белые жемчуга.
Брови - две золотистых лисицы,
А вернее - вечерний закат.
Ненакрашенные ресницы
Лучше крашеных во сто крат.
- Как у вас там? -
Смеешься: - Порядок!
Зиму встретили, ждем весны,
Днем работаем, вечером на бок,
Спим и видим хорошие сны.
А чего нам? На ферме моторы,
Электричества хоть отбавляй.
Выйдешь в поле - такие просторы,
Что куда там придуманный рай!
От тебя, полевая Россия,
От улыбки льняной и ржавой
Веет молодостью, и силой,
И уверенностью озорной.
1965
ДУРА.
Звучит во мне слово - дура!
Тихое слово - дура,
Ласковое слово - дура,
Нежное слово - дура.
«Дура, оденься теплее!»
«Дура, не дуйся весь вечер!»
Дура - совсем не обидно.
Дурак - это дело другое!
Дурак - это очень обидно,
Не только обидно - опасно.
А дура почти как Сольвейг,
А дура почти как Моцарт.
Дура необходима:
Для злости, для божьего гнева,
Для ужаса и контраста.
Дура - это прекрасно!
1963
ЭТА ДЕВУШКА КАК ПАРУС
Эта девушка как парус
С вольным вылетом бровей.
Неужели где-то старость
Уготована и ей?
Встаньте, рыцари в кольчугах,
И скажите смерти: «Нет!»
Оградите это чудо,
Сохраните этот цвет!
Чтобы не было причины
О старении грустить,
Чтобы ни одной морщины
На лицо не пропустить!
1959
СИБИРЯЧКА.
Так глазницы твои пропилены,
Так срослись твои брови - тайга,
Что хохочут и охают филины
И шарахаются снега.
По твоим припорошенным пяткам
И по азимуту очей
Я пойду за тобой, азиатка,
В преисподню сибирских ночей.
Как мне нравится нос горбинкой,
Шубка беличья, девичий смех,
Мне одною свинцовой дробинкой
Угодить бы в твой беличий мех.
Ты спускаешься стежкою зимней
К покоренному Иртышу.
Так мне нужен твой порох бездымный,
Что догнал тебя и не дышу.
Пусть собаки сибирские лают,
Пусть хватают за икры на льду,
Пусть на каторгу посылают,
Все равно я тебя украду!
1965